Генадзь Аўласенка з тых пісьменнікаў, якіх не палохаюць ніякія крызісы — ні эканамічныя, ні духоўныя. Сельскі настаўнік, які многія гады выкладае біялогію ў розных школах Чэрвеньшчыны, ён яшчэ піша вершы, п’есы, апавяданні... І галоўнае — вельмі шмат піша для дзяцей. Творы Генадзя Аўласенкі часта друкуюцца — літаральна ва ўсіх дзіцячых газетах і часопісах краіны, ды і ў часопісах “Маладосць”, “Полымя”, у газеце “Літаратура і мастацтва”... (Кастусь Ладуцька "Адкуль прыходзяць казкі?")

...Небяспека была паўсюды. Яна глядзела на чалавека вачыма кожнага з прахожых, якія таропка абміналі яго альбо проста ішлі насустрач. Кожны з гэтых невядомых і бяскрыўдных на першы погляд людзей мог аказацца серыйным забойцам, наркаманам. Вар’ятам, урэшце рэшт! Кожны з іх мог нанесці чалавеку смяротны ўдар, нанесці ў любы момант... і чалавек асуджана і пакорліва чакаў гэтага ўдару, а яго ўсё не было і не было... ("Бо аракул ніколі не памыляецца")
hline

Шахматистка


Когда во входную дверь позвонили в первый раз, я как раз занималась с младшим братишкой. Вернее, укладывала его спать. А ещё вернее, тщетно пыталась сие осуществить, заранее понимая, что всё это, как говорится, глухой номер…
Мой младший братишка засыпал лишь по собственной инициативе и совершенно независимо от всех моих укачиваний и убаюкиваний.
Но что делать, если мама, уходя, строго—настрого приказала мне уложить Костика спать ровно в три часа, а маму надо слушаться. Особенно такую, как моя…
Когда в дверь позвонили вторично, я, вздохнув, встала и пошла открывать. Но, прежде чем выйти в прихожую, сунула Костику в рот пустышку и выразительно погрозила ему пальцем.
— Не вздумай чего—нибудь выкинуть! — строго проговорила я при этом, внимательно вглядываясь в его голубенькие плутоватые глазёнки. — И вообще, веди себя прилично при посторонних! Лежи тихо и соси эту штуку!
Когда в дверь позвонили в третий раз, я уже к ним подходила. Не глядя в глазок (за что мама всегда меня отчитывала), сразу же отворила дверь. Впрочем, я и так отлично знала, кто там, за ней…
Это и в самом деле оказался Семён Петрович, тренер шахматной секции нашей школы.
В самом начале этого учебного года я из любопытства записалась в их секцию и аккуратно посещала её до тех самых пор, пока мне не стало там скучно. Но, вообще—то, скучно мне стало только через месяц, а это, что ни говори, своеобразный для меня рекорд посещаемости подобных мероприятий…
— Здравствуй, Ксюша! — сказал Семён Петрович, входя в прихожую. — Можно к тебе?
— Конечно можно, — сказала я, отступая на пару шагов и, спохватившись, добавила: — Здравствуйте, Семён Петрович!
В руке моей была зажата жевательная конфета без обвёртки, и теперь я гадала, как с ней лучше поступить: то ли бросить в рот (что было бы верхом бестактности по отношению к Семёну Петровичу), то ли продолжать сжимать её в кулаке (что было весьма неприятно ввиду излишней липкости конфеты)…
Семён Петрович пришёл не один. Вместе с ним в прихожую вошёл ещё какой—то дяденька средних лет и весьма представительной наружности. Войдя, он сразу же на меня уставился с интересом и, одновременно, с каким—то недоумением, что ли…
— Это она? — всё с тем же явственным недоумением в голосе негромко поинтересовался он у Семёна Петровича.
— Она, она! — громко и жизнерадостно отозвался Семён Петрович и, обращаясь уже ко мне, добавил: — Вот, Ксюшенька, познакомься! Это мой давний приятель, Олег Владимирович.
— Здрасьте! — проговорила я, бросая в рот конфету и протягивая Олегу Владимировичу руку. — А Вы тоже шахматист?
— И ещё какой! — воскликнул Семён Петрович, наблюдая, как донельзя ошарашенный сей бесцеремонностью Олег Владимирович неловко пожимает мои липкие от конфеты пальцы. — Он, между прочим, недавно стал гроссмейстером!
— Поздравляю! — сказала я. — От всей, как говорится, души!
— Спасибо! — пробормотал Олег Владимирович, чувствуя себя явно не в своей тарелке. Мне даже показалось, что он уже жалеет о том, что, вообще, позволил себе такую глупость, как поддаться на уговоры приятеля и явиться сюда. — А мы не могли бы пройти куда—нибудь… в комнату, например?
— Конечно! — немного запоздало спохватилась я. — Проходите, пожалуйста!
В комнате всё было по—прежнему, и я этому здорово обрадовалась. Костик лежал в кроватке и послушно держал во рту пустышку. Он даже глазки зажмурить соизволил, маленький притворяшка!
— Братик? — шёпотом поинтересовался Семён Петрович и, когда я молча кивнула, добавил: — И сколько ему?
— Десятый месяц, — тоже шёпотом сообщила я. — А вы присаживайтесь, не стесняйтесь!
— А мама твоя где? — спросил Семён Петрович, усаживаясь на диван. Гроссмейстер Олег Владимирович некоторое время колебался, но потом тоже сел. Правда, не на диван, а на стул, стоящий рядом.
— Мама ушла по делам, — сказала я и, хоть всё—всё отлично поняла, всё же поинтересовалась: — А вы, наверное, к маме?
— Нет, мы к тебе! — проговорил поспешно Семён Петрович и, вытащив из своего потёртого портфеля шахматную коробку, добавил почти просительно: — Сыграть не желаешь?
— С Вами? — спросила я самым невинным тоном.
Вопрос мой явно смутил Семёна Петровича, и я его отлично понимала. Играть со мной, тем более, на глазах у друга—гроссмейстера он явно не рвался.
— Это я хотел бы сыграть с тобой, Ксения, — вмешался в разговор, доселе молчавший Олег Владимирович. — Если ты, разумеется, не против…
— Ладно, — сказала я, и Семён Петрович принялся быстренько расставлять на доске фигуры.
Он, вообще—то, неплохой человек, наш Семён Петрович, хоть и несколько суетливый. Когда я пришла первый раз в секцию, он три часа со мной одной провозился, объясняя первоначальные азы шахматного искусства. И, надо отдать ему должное, педагог из Семёна Петровича был отменный. Я как—то сразу ухватила основную суть игры и уже на следующем занятии выиграла десять партий из десяти у пяти разных партнёров. А на третьем своём занятии вчистую обставила всех самых сильных и перспективных членов секции, чем здорово их расстроила…
И тогда, явно заинтересованный моими фантастическими успехами, Семён Петрович предложил мне сыграть с ним. И, кажется, очень сожалел потом об этом своём опрометчивом предложении. А ещё больше он сожалел, кажется, что не остановился на первой же проигранной партии, посчитав её чистой случайностью…
Но ушла я из секции вовсе не потому, что стала испытывать некоторую неловкость по отношению к Семёну Петровичу (хоть и это тоже имело место). Как я уже говорила, мне просто стало скучно. Научилась играть и ладно…
Да тут ещё и мама как—то, совершенно случайно, проведала обо всех моих проделках…
— Кто будет белыми? — спросил Олег Владимирович, пододвигая свой стул поближе к столу. — Может, ты, Ксения?
Мне было всё равно, и я сделала первый ход. Просто так, не задумываясь. Интуитивно, как сказала бы мама.
Обычно даже маститые шахматисты первые свои ходы делают быстро. Но вот Олег Владимирович почему—то задумался над первым же ответным ходом. Даже не то, чтобы задумался… он просто недоуменно посмотрел на меня.
— Первый ход и сразу с коня… — как—то разочарованно даже пробормотал он. — Почему ты пошла конём, Ксения?
Я лишь пожала плечами. Действительно, почему конём? Не знаю. Знаю только, что это безусловно правильный ход.
Гроссмейстер сделал ответный ход, и игра началась. И шла она довольно быстрыми темпами, потому как Олег Владимирович почти не задумывался над своими ходами, я же, вообще, делала ответные ходы сразу. И так продолжалось до двадцатого хода… и к этому времени я уже проигрывала белопольного слона и пешку.
— Это очень плохой ход, девочка! — мягко и одновременно как—то разочарованно проговорил гроссмейстер, когда я выдвинула далеко вперёд своего оставшегося слона. — Этим ты ещё более ухудшишь своё положение. Можешь переходить, я разрешаю.
Он и не подозревал, какой это блестящий ход с моей стороны, и к каким разрушительным последствиям (для чёрных фигур, разумеется) приведёт он уже через несколько последующих хода. И Семён Петрович тоже ничего такого на доске пока не заметил, потому как разочарованно на меня уставился. Сейчас он, кажется, больше всего на свете желал победы именно белым фигурам. Не потому, что плохо относился к своему приятелю… скорее, для собственного самоутверждения…
Никоем образом не хочу сказать, что они оба были плохими шахматистами! Они были хорошими шахматистами, блестящими даже! Но вся их беда была в том, что мыслили они слишком шаблонно и прямолинейно и потому легко предсказуемо…
Гроссмейстер (на то он и гроссмейстер) учуял беду раньше Семёна Петровича, уже через последующих четыре хода. Нахмурив густые брови, он долго смотрел на доску, мысленно анализируя и просчитывая все варианты спасения партии. Но таких вариантов, увы, уже не было! Был, правда, один ход, который мог при последующей правильной игре привести всё же партию к почётной ничьей…
Но Олег Владимирович этого хода, конечно же, не заметил. Вместо этого он начал ферзевую атаку на короля и тем значительно облегчил мне задачу…
— Однако, партия! — обращаясь к другу, проговорил траурным голосом явно повеселевший Семён Петрович. — Ну что, теперь поверил?
Но Олег Владимирович, ничего ему на это не отвечая, тут же предложил мне вторую партию. Мы повернули доску, и гроссмейстер сделал свой первый ход…
И вновь мои ответные ходы его явно озадачили. Впрочем, теперь он уже смотрел на меня без всякого сочувствия (тем более, разочарования) и больше не предлагал переходить…
После того, как и эта партия закончилась его поражением, Олег Владимирович, нахмурившись, вытащил из кармана сигареты и предложил сыграть третью партию.
— Здесь не курят! — предостерег его Семён Петрович, ещё более повеселевший. — А вообще—то, Ксения, наверное, устала…
В это время в комнату вошла мама. Увлёкшись игрой, я и не заметила, когда она успела вернуться домой.
— Здравствуйте! — сказал Семён Петрович, вскакивая из—за стола. — А мы вот…
Он замялся, не зная, что и сказать дальше, и тогда я пришла ему на помощь.
— Это наш учитель, Семён Петрович! — сказала я маме и, повернувшись к Семёну Петровичу, добавила: — А это моя мама!
— Очень приятно! — сказал Семён Петрович.
— Мне тоже! — сказала мама, но голос её выдавал обратное, и Семён Петрович, кажется, это как—то почувствовал.
Вообще—то, назвав Семена Петровича учителем, я ни капельки не соврала. Кроме шахматной секции, он преподавал в нашей школе физику, но в моём пятом классе этот предмет ещё не изучается.
— Вы знаете, у вашей дочери блестящие шахматные способности! — встрял в разговор Олег Владимирович. — Я бы даже сказал — выдающиеся! И ей обязательно надо…
— Давайте поговорим об этом как—нибудь потом, — сказала холодно мама и, смерив меня взглядом, не предвещающим ничего хорошего, добавила всё тем же холодно—безразличным тоном: — Как насчёт завтра?
— Завтра так завтра! — явно озадаченный этой её холодностью и безразличием, проговорил гроссмейстер. — Значит, до завтра?
— До завтра! — сказала мама, подходя к кроватке и внимательно всматриваясь в безмятежно посапывающего Костика. — Ксения, проводи гостей!
— Ты должна серьёзно заняться шахматами, Ксения! — взволнованно втолковывал мне напоследок Олег Владимирович. — Да ты просто обязана посвятить им всё своё свободное время!
— Я подумаю! — пробормотала я, закрывая за ними дверь.
Вообще—то, я больше думала о том нагоняе, который предстоял мне от мамы.
Но особого нагоняя не было. Когда я вошла в комнату, Костик уже не спал. Он парил в воздухе над кроваткой на пару с мамой, а мама в присутствии Костика всегда старалась сдерживать свои негативные чувства и эмоции.
— Прости, ма! — виновато проговорила я, тоже взлетая до их уровня. — Я больше не бу! Просто вновь не смогла удержаться!
«Ксюса, давай поиглаем! — мысленно завопил Костик, взмывая к потолку. — Лови меня!»
Но мама меня опередила. Она тоже взлетела чуть повыше и успела поймать Костика прежде, чем тот смог телепортировать себя в соседнюю комнату.
— Кушать пора! — сказала она вслух. — Потом играть будете!
И добавила мысленно и уже лично мне:
«Ты опять?»
Я ничего не ответила, да и что было отвечать…
«А теперь изволь сделать так, чтобы эти двое сюда больше не заявлялись! Согласись, что нам совершенно не нужна огласка!»
Огласка нам и в самом деле была ни к чему, в этом мама совершенно права. И потому я лишь покорно кивнула головой и тут же телепортировалась в прихожую.
Вообще—то, перебираться туда было вовсе необязательно, но я почему—то застеснялась мамы. Вдруг у меня не получится с первого раза…
Но всё получилось просто—таки отлично. Эти двое как раз стояли возле шикарного автомобиля, принадлежащего гроссмейстеру, точнее, они уже усаживались в него. И, разумеется, не переставали в самых восторженных тонах говорить обо мне.
— Это просто невероятно! — в сотый, наверное, раз повторял Олег Владимирович. — Это такая удача! Я как раз набираю новую группу…
— Да, но не забывай, что это я «открыл» Ксению! — тоже в сотый, наверное, раз втолковывал ему Семён Петрович. — Так что, давай по—честному…
Интересно было бы послушать, как именно постараются решить они дальнейшую мою (да и свою тоже) судьбу, но времени у меня, к сожалению, было в обрез. И я, сосредоточившись, послала в их сознания мысленный импульс. Один маленький импульс, немного изменивший их память…
Совсем чуть—чуть изменивший…
— Ну что же, — лениво проговорил Олег Владимирович, выруливая со стоянки, — девочка явно не без способностей, особенно для её юного возраста. А вторую партию и, вообще, могла свести к ничьей…
Это я им так внушила, об этой теоретической возможности ничейного результата с моей стороны, хоть знала, что мама и за это будет мне долго выговаривать. Но свести всё к одним лишь поражениям было бы для меня как—то слишком унизительно, что ли…
Наверное, потому, что шахматы понравились мне значительно больше, чем все прежние мои спортивные увлечения…
Последствия которых, впрочем, тоже пришлось потом устранять небольшими мысленными импульсами…