Генадзь Аўласенка з тых пісьменнікаў, якіх не палохаюць ніякія крызісы — ні эканамічныя, ні духоўныя. Сельскі настаўнік, які многія гады выкладае біялогію ў розных школах Чэрвеньшчыны, ён яшчэ піша вершы, п’есы, апавяданні... І галоўнае — вельмі шмат піша для дзяцей. Творы Генадзя Аўласенкі часта друкуюцца — літаральна ва ўсіх дзіцячых газетах і часопісах краіны, ды і ў часопісах “Маладосць”, “Полымя”, у газеце “Літаратура і мастацтва”... (Кастусь Ладуцька "Адкуль прыходзяць казкі?")

...Мужчына, усё гэтак жа нетаропка рушыў у глыб кватэры, па ўсяму бачна, добра яму знаёмай. Жанчына ішла следам і, здавалася, не зводзіла з яго свайго пяшчотна—ўсхваляванага позірку. Гэта было тым больш дзіўна і незразумела, што ніякай асаблівай прывабнасцю мужчына не вылучаўся. Больш таго, быў ён нейкім вельмі ўжо непрыгожым, з шырокім плоскім тварам, з рэдкімі цьмянымі валасамі, праз якія яскрава прасвечвалася ранняя лысіна... ("Закаханая")
hline

Трусиха


Я боюсь темноты.
Точнее, не боюсь, а опасаюсь.
Потому что в темноте живут твари.
Это я их так прозвала, а как они себя называют — не знаю. И, наверное, никогда не узнаю, потому что общаться твари не умеют.
Они умеют лишь ненавидеть.
И убивать.
Я видела, как они убивают друг друга. И видела, как они убивают людей… и это по—настоящему страшно, куда страшнее, чем все те киношные «страшилки», которые я так любила смотреть когда—то...
Любила до тех самых пор, пока не узрела в колеблющемся вечернем полумраке комнаты первую некиношную тварь…
Я хорошо помню, как прибежали тогда на мой отчаянный вопль перепуганные родители, как долго они успокаивали меня, вернее, пытались успокоить. А я, дрожа всем телом и крепко прижавшись к маме (или к папе, вот этого совершенно не помню), отчаянно лепетала прыгающими губами о том страшном, невыразимо страшном, протянувшимся вдруг из темноты прямо к моей кровати…
И, конечно же, ни мама, ни папа, ни капельки мне не поверили. Они решили, что всё это мне только приснилось. И тогда же папа в первый раз назвал меня трусихой…
Сейчас он называет меня так постоянно, хоть я уже почти не ору от ужаса при внезапном появлении неподалёку от себя очередной кошмарной твари. То есть, ору, но мысленно. Но твари всё равно ощущают этот мой беззвучный вопль и весь мой ужас перед очередным внезапным их появлением, и, кажется, тварям это здорово нравится. Возможно, именно поэтому они меня не трогают…
В моей комнате, я имею в виду…
На улице — другое дело!
Вот почему я наотрез отказываюсь выходить на улицу даже в сумерках, тем более, после наступления там полной темноты. Из—за этого мне даже пришлось прекратить вечерние посещения музыкальной школы, что родителей моих очень и очень огорчило. И смирились они с этим моим дурацким (дословно цитирую их слова) капризом далеко не сразу…
Я, вообще—то, покладистый ребёнок и никогда не доставляла ни маме, ни папе особых хлопот и треволнений. Но тут упёрлась. Нет и всё! — заявила я, но истинной причины этого своего ослиного упрямства (ещё одна дословная цитата из родителей) так и не открыла. Не хватало ещё, чтобы мама с папой посчитали меня сумасшедшей…
Впрочем, иногда я и сама почти готова так себя считать. Ибо в собственное сумасшествие куда легче поверить, чем в реальное существование сумеречных тварей…
Вот чего я действительно не понимаю, так это двух вещей…
Во—первых, истинного облика тварей, которые так неожиданно появляются из темноты. А, может, у них и нет постоянного облика? Я, к примеру, перевидала уже несколько сотен тварей — и среди них не встретила даже двух одинаковых. Но это совершенно не значит, что я действительно наблюдала их в таком огромном количестве. Возможно, нашу квартиру облюбовало в качестве постоянного местожительства всего два—три десятка особей. И каждая их них, постоянно видоизменяясь, предстаёт предо мною всё в новом и в новом кошмарном своём безобразии…
А ещё я не знаю, откуда они взялись, эти твари, и почему я их вижу, а остальные люди даже не подозревают об их существовании? И почему, кстати, я тоже не видела их раньше? Или их просто не было тогда в нашем мире, а потом вдруг взяли да и появились? И откуда, в таком случае, они к нам прибыли, и куда исчезают сразу же, лишь только в комнате зажигается свет?
Впрочем, исчезают они как раз то и не сразу. А, может, и не исчезают вовсе, а просто временно растворяются. Или становятся невидимыми на какое—то определённое время?
Вопросы, вопросы…
И нет у меня на них ответов, и, главное, спросить то не у кого? Ибо если даже собственные родители тебе не верят — то, что тогда об остальных говорить?
Моя лучшая подруга Вика, после того, как я в очередной раз завела с ней разговор на эту тему, лишь насмешливо фыркнула.
— Старо, Динка! — сказала она мне при этом. — Ты что—нибудь новенькое придумай, поинтереснее!
Динка — это я. Вернее, Диана. Богиня охоты древних римлян, она же — Артемида у древних греков. А Вика — это Виктория, победа то есть. Такие вот у нас с ней античные имена…
Но это единственное, в чём мы похожи. В остальном же — совершенно разные. Как внешне, так и внутренне. Может, потому и дружим?
Вернее, дружили. Потому, что три недели назад с Викой произошёл несчастный случай. Она выпала из окна собственной квартиры и шансов уцелеть у неё, естественно, не было ни малейших, учитывая, что квартира эта расположена на пятнадцатом этаже.
Вернее, не выпала даже, а выбросилась, ибо никто не выпадает случайно из окна в два часа ночи. В одной ночной сорочке и с подушкой в руках. Разбив при этом собственным телом два довольно прочных стекла…
И всё это — в абсолютном молчании. Она даже когда падала вниз — и то не кричала…
И никто не знает, почему она это сделала. Одна я знаю, вернее, догадываюсь.
Она увидела тварей! Именно, после того нашего последнего разговора, она их, наконец—таки, увидела!
И не испугалась, потому что, в отличие от меня, была очень смелой!
И, естественно, не смогла этого пережить…
И я одна виновата в том, что произошло с Викой, одна лишь я!
Вернее, я и твари!
Вот почему я их ненавижу! Раньше просто боялась, а теперь ещё и ненавижу! И папе с мамой ничего не рассказываю о тварях не потому, что они всё равно не поверят, вернее, не только поэтому. После того, что случилось с Викой, я боюсь им об этом хоть что—то рассказывать. За них боюсь…
Ведь они могут и поверить. Хоть чуточку.
И увидеть тварей, и не испугаться их…
И тогда…