Генадзь Аўласенка з тых пісьменнікаў, якіх не палохаюць ніякія крызісы — ні эканамічныя, ні духоўныя. Сельскі настаўнік, які многія гады выкладае біялогію ў розных школах Чэрвеньшчыны, ён яшчэ піша вершы, п’есы, апавяданні... І галоўнае — вельмі шмат піша для дзяцей. Творы Генадзя Аўласенкі часта друкуюцца — літаральна ва ўсіх дзіцячых газетах і часопісах краіны, ды і ў часопісах “Маладосць”, “Полымя”, у газеце “Літаратура і мастацтва”... (Кастусь Ладуцька "Адкуль прыходзяць казкі?")

...Надзяваючы акуляры, Вольга думала толькі пра цемру, якая панавала навокал, праз якую яна ніяк не магла разгледзіць твары сваіх нечаканых суразмоўцаў. Асвятляльныя гэтыя акуляры павінны былі даць ёй такую магчымасць...яна гатовая была нават да таго, што рукі падлеткаў будуць па локаць у крыві, што нават твары дзяцей зменяцца да непазнавальнасці, скрыўленныя злымі, звярынымі нават грымасамі...Але да таго, што яна ўбачыла, Вольга не была гатовая. Зусім нават не была... ("Акуляры")
hline

Трусиха


Я боюсь темноты.
Точнее, не боюсь, а опасаюсь.
Потому что в темноте живут твари.
Это я их так прозвала, а как они себя называют — не знаю. И, наверное, никогда не узнаю, потому что общаться твари не умеют.
Они умеют лишь ненавидеть.
И убивать.
Я видела, как они убивают друг друга. И видела, как они убивают людей… и это по—настоящему страшно, куда страшнее, чем все те киношные «страшилки», которые я так любила смотреть когда—то...
Любила до тех самых пор, пока не узрела в колеблющемся вечернем полумраке комнаты первую некиношную тварь…
Я хорошо помню, как прибежали тогда на мой отчаянный вопль перепуганные родители, как долго они успокаивали меня, вернее, пытались успокоить. А я, дрожа всем телом и крепко прижавшись к маме (или к папе, вот этого совершенно не помню), отчаянно лепетала прыгающими губами о том страшном, невыразимо страшном, протянувшимся вдруг из темноты прямо к моей кровати…
И, конечно же, ни мама, ни папа, ни капельки мне не поверили. Они решили, что всё это мне только приснилось. И тогда же папа в первый раз назвал меня трусихой…
Сейчас он называет меня так постоянно, хоть я уже почти не ору от ужаса при внезапном появлении неподалёку от себя очередной кошмарной твари. То есть, ору, но мысленно. Но твари всё равно ощущают этот мой беззвучный вопль и весь мой ужас перед очередным внезапным их появлением, и, кажется, тварям это здорово нравится. Возможно, именно поэтому они меня не трогают…
В моей комнате, я имею в виду…
На улице — другое дело!
Вот почему я наотрез отказываюсь выходить на улицу даже в сумерках, тем более, после наступления там полной темноты. Из—за этого мне даже пришлось прекратить вечерние посещения музыкальной школы, что родителей моих очень и очень огорчило. И смирились они с этим моим дурацким (дословно цитирую их слова) капризом далеко не сразу…
Я, вообще—то, покладистый ребёнок и никогда не доставляла ни маме, ни папе особых хлопот и треволнений. Но тут упёрлась. Нет и всё! — заявила я, но истинной причины этого своего ослиного упрямства (ещё одна дословная цитата из родителей) так и не открыла. Не хватало ещё, чтобы мама с папой посчитали меня сумасшедшей…
Впрочем, иногда я и сама почти готова так себя считать. Ибо в собственное сумасшествие куда легче поверить, чем в реальное существование сумеречных тварей…
Вот чего я действительно не понимаю, так это двух вещей…
Во—первых, истинного облика тварей, которые так неожиданно появляются из темноты. А, может, у них и нет постоянного облика? Я, к примеру, перевидала уже несколько сотен тварей — и среди них не встретила даже двух одинаковых. Но это совершенно не значит, что я действительно наблюдала их в таком огромном количестве. Возможно, нашу квартиру облюбовало в качестве постоянного местожительства всего два—три десятка особей. И каждая их них, постоянно видоизменяясь, предстаёт предо мною всё в новом и в новом кошмарном своём безобразии…
А ещё я не знаю, откуда они взялись, эти твари, и почему я их вижу, а остальные люди даже не подозревают об их существовании? И почему, кстати, я тоже не видела их раньше? Или их просто не было тогда в нашем мире, а потом вдруг взяли да и появились? И откуда, в таком случае, они к нам прибыли, и куда исчезают сразу же, лишь только в комнате зажигается свет?
Впрочем, исчезают они как раз то и не сразу. А, может, и не исчезают вовсе, а просто временно растворяются. Или становятся невидимыми на какое—то определённое время?
Вопросы, вопросы…
И нет у меня на них ответов, и, главное, спросить то не у кого? Ибо если даже собственные родители тебе не верят — то, что тогда об остальных говорить?
Моя лучшая подруга Вика, после того, как я в очередной раз завела с ней разговор на эту тему, лишь насмешливо фыркнула.
— Старо, Динка! — сказала она мне при этом. — Ты что—нибудь новенькое придумай, поинтереснее!
Динка — это я. Вернее, Диана. Богиня охоты древних римлян, она же — Артемида у древних греков. А Вика — это Виктория, победа то есть. Такие вот у нас с ней античные имена…
Но это единственное, в чём мы похожи. В остальном же — совершенно разные. Как внешне, так и внутренне. Может, потому и дружим?
Вернее, дружили. Потому, что три недели назад с Викой произошёл несчастный случай. Она выпала из окна собственной квартиры и шансов уцелеть у неё, естественно, не было ни малейших, учитывая, что квартира эта расположена на пятнадцатом этаже.
Вернее, не выпала даже, а выбросилась, ибо никто не выпадает случайно из окна в два часа ночи. В одной ночной сорочке и с подушкой в руках. Разбив при этом собственным телом два довольно прочных стекла…
И всё это — в абсолютном молчании. Она даже когда падала вниз — и то не кричала…
И никто не знает, почему она это сделала. Одна я знаю, вернее, догадываюсь.
Она увидела тварей! Именно, после того нашего последнего разговора, она их, наконец—таки, увидела!
И не испугалась, потому что, в отличие от меня, была очень смелой!
И, естественно, не смогла этого пережить…
И я одна виновата в том, что произошло с Викой, одна лишь я!
Вернее, я и твари!
Вот почему я их ненавижу! Раньше просто боялась, а теперь ещё и ненавижу! И папе с мамой ничего не рассказываю о тварях не потому, что они всё равно не поверят, вернее, не только поэтому. После того, что случилось с Викой, я боюсь им об этом хоть что—то рассказывать. За них боюсь…
Ведь они могут и поверить. Хоть чуточку.
И увидеть тварей, и не испугаться их…
И тогда…